Гель, 50г
Маленький Нео однажды перебегал улицу в неположенном месте и попал под трамвай. Раны были страшные - врачи долго бились над мальчиком, но ногу спасти так и не удалось. Нео остался инвалидом на всю жизнь.
Пару лет спустя он лихо управлялся с костылями и иногда разъезжал на напичканном электроникой кресле-каталке, предмете зависти всех окрестных мальчишек. Постепено привыкал к новому протезу - с этим было потруднее, но можно было справиться. Врачи даже намекали на то, что однажды, возможно, появится донор и можно будет попробовать сделать пересадку. В общем, жизнь не остановилась.
Одно лишь мучило мальчика. Почти каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: его бывшая нога, когда-то такая родная, а теперь совсем чужая, мертвая, выползала из-под кровати и тыкалась, тыкалась в культю, пытаясь прикрепиться, прирасти обратно. Ей это не удавалось, и тогда она, белая и холодная, начинала звать и тянуть мальчика за собой, под кровать, в сырую могилу, а иногда даже пинала его, царапая отросшими за два года ногтями...
Он просыпался в поту, от собственного крика. Прибегала мать, зажигала торшер, а сын плакал и кричал, что под кроватью его ножка, его мертвая ножка, что она тянет его за собой. А рано поседевшая мать садилась рядом, гладила его по голове, успокаивала как могла: "Нет никакой ножки, Нео. Нет никакой ножки..."
Пару лет спустя он лихо управлялся с костылями и иногда разъезжал на напичканном электроникой кресле-каталке, предмете зависти всех окрестных мальчишек. Постепено привыкал к новому протезу - с этим было потруднее, но можно было справиться. Врачи даже намекали на то, что однажды, возможно, появится донор и можно будет попробовать сделать пересадку. В общем, жизнь не остановилась.
Одно лишь мучило мальчика. Почти каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: его бывшая нога, когда-то такая родная, а теперь совсем чужая, мертвая, выползала из-под кровати и тыкалась, тыкалась в культю, пытаясь прикрепиться, прирасти обратно. Ей это не удавалось, и тогда она, белая и холодная, начинала звать и тянуть мальчика за собой, под кровать, в сырую могилу, а иногда даже пинала его, царапая отросшими за два года ногтями...
Он просыпался в поту, от собственного крика. Прибегала мать, зажигала торшер, а сын плакал и кричал, что под кроватью его ножка, его мертвая ножка, что она тянет его за собой. А рано поседевшая мать садилась рядом, гладила его по голове, успокаивала как могла: "Нет никакой ножки, Нео. Нет никакой ножки..."
Когда-то у тетушки в комнате над столом висело чье-то стихотворение на смерть Высоцкого, и там что-то было такое про сырую могилу. Оттуда, наверное.